Переводчик сам осуществлял отбор стихотворений, пользуясь предложенным ему сборником, вышедшим в 1988 г. в серии «Бібліотека поета» киевского издательства «Радянський письменник». Интересным представляется то, на каких именно текстах Евгена Плужника остановил он свой взыскательный выбор. Надо сказать, что первый раздел упомянутого сборника «Ранние стихотворения» (1923-1925), похоже, мало заинтересовал Юрия Кузнецова как переводчика: сюда вошли первые опубликованные Е. Плужником стихи, среди которых большинство были отмечены печатью политической конъюнктуры («Жовтень», «Серп і молот», «Європа» или же некоторой альбомности (таковы посвящения Галине Коваленко, ставшей женой поэта).

И дело, видимо, не в том, что по своему художественному уровню большинство из этих дебютных произведений уступали стихам из последующих книг Е. Плужника «Дні», «Рання осінь» и «Рівновага» (среди первых публикаций было и сразу же ставшее хрестоматийным, прославившее молодого поэта стихотворение «Він»). Очевидно, что переводчика заинтересовали в первую очередь тексты, созвучные строю его души, тогдашним мучительным размышлениям и тревогам поэта. Вспомним, что это был конец восьмидесятых-начало девяностых годов, время, наполненное многими драматическими событиями и еще более тревожными предчувствиями будущей беды, связанной с разрушением великой страны, социальных и нравственных устоев народной жизни.

Известно, как тонко и болезненно Юрий Поликарпович воспринимал происходящие в стране перестроечные процессы, обернувшиеся великим обманом народных ожиданий и настоящей трагедией для миллионов граждан некогда единой страны — СССР. Я имел возможность наблюдать, с каким особым интересом всматривался поэт и в украинские реалии, очевидно, понимая, как много в судьбах единого для всех нас, советских людей, Отечества будет значить фактор Украины. Дважды — в 1986 г. и в 1989 г. — мне привелось совершить с ним поездки на берега Днепра. Первый раз — участвуя во всесоюзном поэтическом рейде «Чернобыль – Одесса», явившемся своеобразной формой писательского по большей части пропагандистского участия в «преодолении последствий чернобыльской катастрофы». Тогда на площадях украинских городов, мимо которых проплывал по Днепру наш поэтический теплоход, мощно прозвучала кузнецовская «Атомная сказка», заглушавшая пафос иных велеречивых ораторов мудростью сбывшегося пророчества:

Эту сказку счастливую слышал

Я уже на теперешний лад.

Как Иванушка во поле вышел

И стрелу запустил наугад.

Он пошел в направленье полета

По сребристом следу судьбы.

И попал он лягушке в болото,

За три моря от отчей избы.

— пригодится на правое дело! —

Положил он лягушку в платок.

Вскрыл ей белое царское тело

И пустил электрический ток.

В долгих муках она умирала,

В каждой жилке стучали века.

И улыбка познанья играла

На счастливом лице дурака.

А вскоре после этой поездки я прочитал в сборнике Ю. Кузнецова «После вечного бо» навеяноое нашим пребыванием в Страхолесье, где проходили встречи с чернобыльцами-ликвидаторами, стихотворение «Полет», предваряемое лермонтовской строчкой: «По небу полуночи агел летел...» Он пролетал над Черной Былью,

Над Страхолесьем вековым.

В его невидимые крылья

Смертельный набивался дым.

Там, гдедуша его рыдала,

Шумит народная молва.

Там, где слеза его упала,

Растет спасения трава.

Думаю, стихи эти могли прийти к поэту и во время долгих вечерних стояний на верхней палубе теплохода, уносящего нас вниз по течению Днепра от Чернобыля — до Одессы. Помнится, во время того путешествия Юрий Поликарпович много расспрашивал об Украине, признавался в особой своей расположенности к украинскому языку, который ему привелось слышать с детства на Кубани, упоминал о своих украинских родственниках и, конечно, же об учениках своих на Высших литературных курсах — талантливых поэтах Павле Гирныке из Хмельницкого и Василии Чубуре из Сум. Тогда же я впервые поделился с ним своим замыслом составить антологию, которая впервые представила бы российскому читателю поэзию украинского «Расстрелянного возрождения», к которому принадлежал и Евген Плужник.

А спустя три года пригласил Юрия Поликарповича также в устроенную по моей инициативе Союзом писателей СССР, где я тогда работал, поездку, условно названную нами — «От Путивля до Карпат». Этот, как отмечалось в офицальных справках, «всесоюзный поэтический рейд» формально был приурочен к 55-й годовщине Великой Победы, а вместе с тем участникам из разных республик бывшего Союза открывалась картина бурных процессов тогдашней общественно-политической жизни в Украине, особенно в западных ее регионах, которые мы проехали тогда вдоль и поперек. Надо было видеть, с какой философической сосредоточенностью Юрий Кузнецов вглядывался в меняющейся на глазах политический ландшафт Украины, как невозмутимо воспринимал и шокирующий тогда многих национальный желто-блакитный стяг, реющий над делегацией восседающих в президиуме советских писателей, и ветеранов УПА в почетном карауле возле памятника Шевченко… Замечу однако, что театрализованные действа национал-патриотов вызывали у Юрия Кузнецова недемонстративный скептицизм, а в откровенных беседах он прямо говорил о том, что безоглядное доминирование национализма в украинской политике чревато трагическими последствиями для самого же украинского народа, большинство которого веками привыкло жить в дружеском расположении к россиянам, миллионами семейных уз породнилось с ними, и при этом ссылался на свою двоюродную сестру, по мужу — Василенко…

Привожу эти факты затем, чтобы наглядно показать, что обращение Ю. Кузнецова к поэзии Плужника, в полной мере отразившей предчувствие и явь гражданской войны, было не случайным, а глубоко подготовленным, осознанным творческим актом русского поэта, услышавшего в исполненной трагизма лирике украинского мастера некий камертон собственным ощущениям, размышлениям, тревогам.

Известно, что перевод как вид искусства возможен только на уровне творческого сопереживания идей, мыслей, образов оригинала, а значит, такого сопереживания, которое ищет художественное воплощение в материале родного языка. Перевод не мыслится вне личности переводчика, однако проявление такой связи — это сложное взаимодействие объективного и субъективного, где все подчинено одной цели — воссозданию оригинала.

У Кузнецова такое взаимодействие с Плужником произошло.

И попробуем понять — на какой основе.

Для этого обратимся к характеристике тех черт творческого потрета Евгена Плужника, которые, как мне представляется, особенно сближают его с переводчиком.

Плужник — поэт противоречий.

«Индивидуализм этого поэта, как философский принцип, а не как норма поведения, утверждение самодостаточной ценности человеческой жизни в эпоху, когда она столь мало весила, не могли не замечаться. Это была одна из тех сольных партий, которые словно бы противодействовали хоровому пению...» (В. Базилевский «Євген Плужник» в книге «Письменники Радянської України. 20-30 роки», Киев, 1989).

Я — как и все. И штаны из рядна.

И сердце мое наган.

Видел я жизнь до последнего дня

Сотнями ран.

Вот! И ладонью зажми свой рот

И говорить не смей.

После огромный посев взойдет

Молчанием верных дней.

Полно! Не надо газетных фраз!

Скажется боль сама!

Вырастет молча новый Тарас

В поле, где кровь и тьма.

Последние две строки этого стихотворения в оригинале прочитываются несколько иначе:

Мовчки зросте десь новий Тарас

Серед кривавих піль!

С присущей Кузнецову редакторской хваткой переводчик как бы устраняет подмеченную логическую нестыковочку: «зросте десь» — а ведь далее четко сказано где именно — «серед кривавих піль». И в кузнецовском переводе вместо неопределенного «десь» («где-то») мы видим образно-экспрессивное уточнение адресности — не просто «среди кровавых полей», а: «в поле, где кровь и тьма». Кстати, с удивительной последовательностью переводчик усиливает, расшифровывает, наполняя символическим смыслом слово «десь», сочетая его с тем же «тьма», и в другом трагическом стихотворении Е. Плужника из книги «Дні»:

Садилось солнце. Качались травы.

Пересчитали пули — как раз на всех!

А кто виновный, а кто из них правый —

Из-под единых стрех.

Не будет боли, как пуля жахнет.

Не минет пуля — торчат цветки!

Передний, видно, ходил так, шаркал —

Скривил башмаки.

Скатилось солнце. Свежело помалу.

Пора б и росе.

А кто-то где-то во тьме генералу:

— Все!

В оригинале же две последние строки выглядят так:

А хтось далеко десь генералу:

— Усі.

Здесь, как и в предыдущем переводе «тьма» для Кузнецова — не просто обозначение времени суток, но наполненный особым онтологическим смыслом образ — как то же «солнце», как сама «смерть». Двенадцатистрочные стихотворные новеллы Плужника, которые неизменно завершаются одним и тем же — смертью, потрясают своим трагизмом. Мужик, близ леса, скашивая жито,

Об желтый череп косу зазубрил…

Чья и за что была тут жизнь убита,

Кто, за кого тут голову сложил,

Ему едино… Тут, на месте боя,

Родится жито тучное, а то,

Что землю сдобрил человек собою —

Ничто…

Косарь поник над вещью дорогою,

Своей косой, что череп пощербил,

И, череп тот отбросивши ногою,

— Поразбросало вас, — проговорил.

Поражает точность кузнецовского перевода, умение мастера передать не только все сокровенные инонации оригинала, его дышащий драматизмом ритмический рисунок, но и удивительным образом сохранить лексическую адекватность. И только в одном случае переводчик, на мой взгляд, все же допускает отклонение от плужниковской поэтики, несколько опрощает ее. Речь идет о последней строфе, где у Плужника читаем:

Косар схиливсь над річчю дорогою —

Косою срібною, що череп пощербив,

І череп той відкинувши ногою,

— Порозкидало вас! — проговорив.

Казалось бы: перевод совершенно адекватен. И только одна деталь: «річ дорога» в оригинале — «коса срібна», то есть не просто «своя коса», а «серебряная», и в этом народнопесенном эпитете заключен особый поэтический смысл, который, конечно же, не отражается в местоимении «своя». Возможно, чувствуя это, переводчик и усилил эмоциональную экспрессию, выражающую состояние косаря, в предыдущей строке, где читаем: «Косарь поник над вещью дорогою…», тогда как у Плужника: «Косар схиливсь…». И кажется, таким образом, переставляя-меняя синонимы-слагаемые, переводчик все же достигает сохранения требуемой «суммы» образного воплощения.

Что привлекло переводчика в этом стихотворении? И разве случайно после его прочтения вспоминаются знаменитые кузнецовские строки «Я пил из черепа отца…»? Трагизм поэзии Плужника во многом близок мироощущению самого Юрия Кузнецова.

Наверное, абсурдно было бы обвинять этих поэтов в отсутствии оптимизма. Каждый из них был таким, каким был: человеком с генетическим комплексом совести. И у того и у другого была гениальная способность поверять своей совестью саму историю. Есть какая-то удивительная закономернось в том, что негромко когда-то молвленое слово так громко отзывается в сердцах ныне. И если говорить об украинском поэте, то многое здесь объясняется тем, что Плужников трагизм — это и пречувствие бед грядущих.

Но разве не то же самое мы видим и у Кузнецова? В нем, как справедливо отмечает Евгений Рейн, нам явлен «поэт огромной трагической силы, с поразительной способностью к формулировке, к концепции. Я не знаю в истории русской поэзии чего-то в этом смысле равного Кузнецову. Быть может, только Тютчев?! И я нисколько не преувеличиваю. Поэтому меня, например, совершенно не шокируют некоторые строки Кузнецова. И в гениальной строчке "Я пил из черепа отца" я вижу нисколько не эпатаж, а великую метафору, обращение поэта вспять. Может быть, даже лучше было бы сказать: "Я пил из черепа отцов" — во множественном числе...»

У Плужника число-то как раз множественное:

«Поразбросало вас, — проговорил».

Прочитав «маленькие трагедии» Евгена Плужника, не приемлющие ложного пафоса, можно сказать то же самое, что Евгений Рейн адресовал его переводчику, говоря о Кузнецове: «...он — поэт конца, поэт трагического занавеса, который опустился над нашей историей. Только так и следует его понимать. Он — поэт, который не содержит никакого сиропа. Никакой поблажки. Он силой своего громадного таланта может сформулировать то, о чем мы только догадываемся… Он — один из самых трагических поэтов России от Симеона Полоцкого до наших дней…»

Если мы в приведенной цитате напишем «один из самых трагических поэтов Украины…» — это будет сказано о Евгене Плужнике. Юрий Кузнецов очень тонко почувствовал тревожный нерв его поэзии, выраженный в самой фактуре плужниковских стихов, в их своеобразном ритмическом приеме, который Максим Рыльский назвал «системой короткого удара». Нетрудно заметить, что и во многих стихотворениях самого Кузнецова успешно срабатывает этот прием, который он отлично воссоздает в своих переводах:

Разминулся со мною сон.

Время шлюх, галифе и героев…

Кто лег в сквере под сей газон

Перегноем?

Верно, думал, настанет час…

Выше, белые гречи!

Что ж! Шинелька его как раз

И на другие плечи.

Только новый хлястик пришей

И мечтай себе в мире сущем…

Эй!

В грядущем!

Услышав из двадцатых годов прошлого века пронзительный голос украинского поэта, разве мог проницательнейший Кузнецов не увидеть в них пророчество на злобу дня, и разве та «шинелька» с «новым хлястиком» не оказалась на плечах новых комиссаров, опрокинувших страну в горнило новых трагических испытаний на рубеже столетий?

Наверно, в груди болело;

Все облизывал губы. Затих.

На углу распростертое тело.

Не спросят уже — за каких!

Это запросто. Пуля злая

Заслонила и даль, и край.

Сердце жизнью натер, измаял, —

Почивай!

Поглядите, кому приспело

Поглядеть за пределы дат, —

На брусчатке, как ветошь, тело,

А над телом — плакат.

Что прочитал переводчик в этих строчках? Эпизод далекой гражданской войны? А может, уличную сценку из современной ему жизни с уголовными и политическими кровавыми разборками девяностых?

Никогда мы не будем в раю,

Если верить марксистским цитатам.

Мы хороним отчизну свою,

Что накрыта огромным плакатом.

Или — пронзительные своей болью строки из стихотворения «Годовщина октябрьского расстрела 93-го года»:

С любовью к октябрю Россия увядает,

Она жива сегодня, завтра нет.

Зажги свечу и плачь!.. Уж осень отряхает

Кровавые листы — их так любил поэт.

Народная слеза в осадок выпадает,

Народная тропа уходит на тот свет.

Поэту и впрямь не дано предугадать, как его слово отзовется. Слово Евгена Плужника в переводе Юрия Кузнецова отозвалось живой болью. И эта боль — воистину «пополам». И думаю, не случайно в стихотворениях самого Юрия Кузнецова, созданных вскоре после работы над переводами поэзии Евгена Плужника, мы находим потаенные и очевидные содержательные, смысловые переклички с мотивами некоторых произведений украинского поэта:

Ой упала правда, ой упала!..

Что за кривда яму ей копала

И соломку сверху накидала?

Ой упала правда, ой пропала!

Или:

В землю белый и красный легли,

Посылая друг другу проклятья.

Два ствола поднялись из земли

От единого корня, как братья.

В пыль гражданская распря сошла,

Но закваска могильная бродит.

Отклоняется ствол от ствола,

Словно дьявол меж ними проходит…

Эти стихи взяты из сборника Юрия Кузнецова «До свиданья! Встретимся в тюрьме.» (1995 г.), в котором поэт отчетливо и мужественно заявил свою гражданскую позицию, высказав грозное выстраданное предостережение:

Что мы делаем, добрые люди?

Неужели во имя любви

По своим из тяжелых орудий

Бьют свои… неужели свои?

Не спасает ни чох, ни молитва,

Тени ада полышут в Кремле.

Это снова небесная битва

Отразилась на русской земле.

(Октябрь 1993).

Есть похожие чем-то на это озарение стихи-пророчества, стихи-видения и у Евгена Плужника. Одно из них напрямую касается его предощущения соловецкой голгофы:

Тепер на півночі горять сніги…

Стрункі на півночі біжать олені…

І, знак північної снаги,

Високі заграви студені

Сліпучо міняться…

Повій

В остиле серце, Аквілоне! —

Я розумію голос твій,

Бо, кров млявіючи, холоне;

Бо нижче й нижче никне голова,

Як буйність барв байдужий зір зустріне;

І все частіш пустиня снігова

Мені ввижається…

Вітай, пустине!

Известно, что в декабре 1934 г. Евген Плужник был арестован. Его обвинили в контрреволюционной деятельности и национализме. А через три месяца огласили смертный приговор, который заменили десятью годами ссылки. Больной туберкулезом, Плужник не вынес тяжелых условий Соловецкого лагеря — скончался в тюремной больнице 2 февраля 1936 г.

Юрий Кузнецов знал о трагической судьбе и выстраданности каждой переводимой им строки лирики украинского поэта. И его привлекала, была близка ему суровая искреннесть Плужника. Несомненно, привлекала Юрия Кузнецова и по-своему незаурядная биография Евгена Плужника, которого выросший на юге России поэт вполне мог считать и своим земляком. Ведь родился Евген Плужник 14 декабря 1998 в Воронежской губернии, в слободе Кантемировке г. (потому свои первые стихи подписывал псевдонимом — Кантемирянин). Учился тоже в России — сначала в сельской школе, а потом в гимназиях Воронежа, Богучара, Ростова и Боброва. В юности начинал писать стихи на русском языке.

В 1918 г. Евгений с семьей переехал в Украину, где учился сначала в Киевском ветеринарно-зоотехническом институте, позже — в Музыкально-драматическом инеституте им. Лысенко. В годы гражданской войны учительствовал на Полтавщине.

«Я — как и все…», — декларирует украинский поэт и тут же сражает наповал нарочитую обыденность такой характеристики парадоксальной строкой — «сердце мое наган».

Не таков ли во многом и Юрий Кузнецов — внешне традиционный, подчас философически отрешенный от суеты сует, и вдруг, подобно вспышке молнии, открывающий перед читателем бездну злободневнейших — потому что вечных! — истин.

Поэтическая сольная партия Плужника тем более раздражала, что привлекала к себе внимание своей непохожестю, самостоятельностью.

И разве не так было с Ю. Кузнецовым? Вспомним литературные дискуссии, связанные с выходом в свет его новых книг или даже публикацией отдельных стихотворений: сколько неистового неприятия, подчас смешанного с завистью и откровенными спекуляциями на якобы нравственной недостаточности кузнецовской лирики.

Историки литературы, характеризуя творческую личность поэта Евгена Плужника обращают внимание на его активный индивидуализм-одиночество, позитивный заряд эгоцентризма, который дает нам возможность познать глубинную правду человеческого сердца и который в большей или меньшей мере присутствует в творчестве каждого настоящего лирика.

У Юрия Кузнецова — тоже.

У Плужника это не проявление крайнего индивидуализма, не яканье популярных в его времена эгофутуристов, а ничем не заменимое исповедальное начало, которое, начиная с Катулла, так волнут нас в стихии лирической.

Суди меня судом своим суровым,

Сочасник… Непредвзятые потомки

Простят мне колебанья и ошибки,

Грусть позднюю и радость раньше срока, —

К ним искренность моя да обратится.

В этом переводе Юрий Кузнецов сознательно прибег к кальке с украинского «сучасник» (современник), употребив русифицированную форму-неологизм «сочасник». И звучит это слово почти как «соучастник». Что ж, воссоздавая стихи украинского поэта эпохи «расстрелянного Возрождения» на русском языке, переводчик действительно становится и его «сочасником»-«современником», и сотворцом-соучастником.

Лирика Плужника способна поразить не только обнаженным трагизмом, но и глубоким философским озарением, и это также сближает ее с поэзией Юрия Кузнецова. Переводчик мастерски находит собственные средства восссоздания на русском языке сокровенных плужниковских медитаций, и делает это органично снова-таки в силу, как мне видится, особого духовного родства, и, кажется, общности, поэтических традиций, которым следовали оба поэта.

Стережися неба нічного!

Порожнечі його німій

Мало зору твого і много —

Якщо душу відкриєш їй!

Зачарує. Приспить. Зруйнує.

Звідки?.. Нащо?.. Навік… Кудись…

…І м`ятеться, м`ятеться всує

Твій бентежний дух…

Стережись!

В этом стихотворении явственно прочитывается сродненность Плужника с Тютчевым, с которым, как известно, неразрывно связана и философская линия поэзии Кузнецова. Переводчик достаточно точно воспроизводит содержание и форму этой удивительно мыслеемкой миниатюры. Как и в других случаях, сказывается глубокое проникновение в украиноязычную ткань оригинала, стремление «дойти до самой сути» плужниковского стиха.

Опасайся неба ночного!

Для его немой пустоты

Мало значит твой взор. И много —

Коль ей душу откроешь ты.

Зачарует. Проспит. Стушует.

Кто? Откуда?.. Навек… Твой дух

Потому и мятется всуе,

И колеблется…

Бойся, друг!

Казалось, бы здесь также соблюдена стопроцентная адекватность перевода. Однако, заметим, Плужник адресовал призыв «Стережись!», в первую очередь, не кому-нибудь другому, а себе самому, или, скажем так, лирическому герою. В переводе же появляется отчетливо заявленный внешний адресат, очевидно, читатель: «Бойся, друг!».

Не думаю, что это случайность. На мой взгляд, переводчик сознательно стремится расширить философский посыл стихотворения, выводя его смыслы из «интровертного» пространства, замыкая их на читателе.

Подобное тонкое, едва заметное ненавязчивое сотворчество (в данном случае я бы не назвал это соперничеством) переводчика с автором оригинала ощущается и в ряде других переведенных Ю. Кузнецовым текстов Е. Плужника. И в этой свободе их творческого общения — также наглядное подтверждение близости двух поэтов.

Со смертью Плужника в украинской поэзии оборвалась та линия глубокой медитативной лирики, которая в русской поэзии ведет свою родословную от Баратынского. И, очевидно, что Юрий Кузнецов, будучи сам продолжателем тютчевской традиции, с особым интересом улавливал ее творческие резонансы в стихах украинского поэта.

Работа над переводами стихов Плужника в разных тематических диапазонах— от «двенадцатистрочных» трагедий до лирических этюдов и философских миниатюр потребовала русского поэта большого чувства такта, глубокого проникновения в живую ткань украинского языка.

Известно, что высокая языковая культура, виртуозное владение стихом сближают Плужника с неоклассиками, к которым принадлежали высоко оценившие уже первые творческие опыты молодого поэта такие мэтры украинской литературы как Максим Рыльский и Микола Зеров.

От крайностей Плужник спасала внутренняя культура, взыскательный вкус, интуитивное чувство прекрасного. Слишком глубоко он чувствовал и мыслил, чтобы сбиться на штампы ценой утраты собственно поэзии...

И не этой ли способностью высоко держать марку русской поэзии отличается творчество Юрия Кузнецова?

По всем приметам, Плужник обогнал свое время. Он органично вошел в поэтическую эпоху Юрия Кузнецова.

Так состоялась встреча двух выдающихся поэтов.

Большая подборка (36 стихотворений — целая книга!) переводов стихотворений Е. Плужника, сделанных Юрием Поликарповичем Кузнецовым для составленной мной антологии «Ой, упало солнце. Из украинской поэзии 20-30х годов», изданной в 1991 г.

«Художественной литературой», явилась первой попыткой ознакомить русскоязычного читателя с поэзией одного из самых ярких представителей украинской литературы первой половины ХХ века.

Спустя три года на родине поэта, в Воронеже вышла поэтическая книжечка «Ранняя осень» с прекрасным послесловием Петра Чалого, в котором он, пожалуй, впервые представил российскому читателю творческий портрет своего земляка — выдающегося украинского поэта Евгена Плужника. Правда, не обошлось в этом первом русском издании переводов его лирики и без досадных просчетов, вызванных бытовавшей некогда привычкой «облегченного» отношения к переводам с родственного и кажущегося, ну, совсем похожим, языка: дескать, коль буквы и нередко даже слова — похожи, то чего уж тут утруждаться поисками соответствий. Примером переводческого конфуза, связанного с легкомысленным отношением к творческой задаче, могут служить строки из перевода В. Беликова:

Видно, очень у него болело:

Все облизывал губы, потом затих.

Небольшое на розе тело

Уже не спросят, — ты за каких?

Переводчик доверился ложно понятой схожести выражения «на розі тіло» («на углу тело»; тогда как «ріг», «на розі» — переводится как «угол», «на углу»). Кстати, глубоко чувствующему и, похоже, с детства понимающему украинский язык (ведь украинская речь на Кубани не перестает звучать и в наше время) Юрию Кузнецову удалось избежать подобных ловушек. И в уже цитировавшемся переводе этого стихотворения он справляется с задачей блестяще:

Наверно, в груди болело;

Все облизывал губы. Затих.

На углу распростертое тело.

Не спросят уже — за каких!

Уже в новом столетии, в 2002 году, на родине Евгена Плужника издана солидная по объему книга его произведений «Родюча земля», включающая в переложении с украинского на русский язык не только лирику, но и поэмы Евгена Плужник «Галилей» и «Канев», роман «Недуга», одну из его пьес «На дворе в предместье». Юрий Кузнецов охотно согласился, чтобы его переводы вошли в книгу наряду с русскоязычными переложениями, которые сделали Виктор Беликов, Виктор Будаков, Евгений Новичихин, Светлана Соложенкина, Михаил Тимошечкин, Петр Чалый. Надо заметить, что участие таких мастеров переводческого дела как Ю. Кузнецов и С. Соложенкина сделало это издание заметным событием российской литературной жизни, получившим благодарные отклики в Украине.

О стихах Плужника по просьбе издателей воронежской книги Ю. Кузнецов высказался кратко: «Классическая лирика, сильна мыслью и поэтической образностью».

Именно такой представил поэзию украинского классика Юрий Поликарпович Кузнецов в своих переводах.