Департамент культуры города Москвы
Управление культуры Центрального административного округа города Москвы
Государственное бюджетное учреждение культуры города Москвы

Библиотека украинской литературы

«…Откуда есть пошла Руская земля»
Преподобный Нестор, летописец киевский

Українська мова

 

Главная
Новости
О библиотеке
Объявления
Общественный совет
Каталоги
Конференции
Наука
Архив мероприятий
Дайджесты украинской прессы
Литературная гостиная
Музыкальная гостиная
СМИ о нас
Награды и благодарности
Фотогалерея
Мультимедиа
Ссылки
Контакты
Отдел истории украинской книги
Форум

 


 

LaDNO.SU - каталог сайтов

www.leleky.org

LaDNO.SU - каталог сайтов

zahid-shid.net Культурна Україна. Каталог сайтів ЛітПорталу Проба Пера

Литературная гостинная



Литературная гостиная - рубрика, в рамках которой проходят мероприятия, так или иначе связанные с литературой. Это встречи с поэтами и писателями, презентации новых книг и сборников, дискуссии, поэтические вечера, воспоминания об ушедших от нас мастерах слова.

БУЛ: международный литературный перекресток

Нынешний год был для нашей Библиотеки щедрым на встречи с писателями, самой массовой из которых стал трёхдневный открытый московский литературный фестиваль «Украинский мотив», проходивший на площадке БУЛ в конце октября и собравший многих друзей украинской словесности. Тогда нашим гостем был один из лидеров современной украинской литературы поэт, прозаик, эссеист Сергей Жадан. В последнее время все больший интерес к сотрудничеству с Библиотекой предъявляют и писатели из дальнего зарубежья, так или иначе связанные с Украиной.

Так, недавно у нас побывали поэтесса из Израиля Алла Липницкая, чей творческий путь начинался в украинском городе Сумы, поэт, переводчик и литературовед Вадим Перельмутер из Мюнхена, изучающий творчество бывшего крымчанина и харьковчанина Георгия Шенгели, группа киевских булгаковедов, участвовавших в презентации выставки «Дом Турбинных. Мемориальный Дом-музей Михаила Булгакова в Киеве»…

А 6 декабря в Библиотеке состоялась встреча с писателем из США Евгением Бухиным, который представил свою книгу «Записки бостонского таксиста», только что увидевшую свет в издательстве «Алетейя» (Санкт-Петербург). Евгений Семенович родился в Киеве, где окончил политехнический институт, работал инженером-конструктором на различных предприятиях Украины.

Вот уже около тридцати лет бывший киевлянин живет в Соединенных Штатах Америки, где не теряет связи с родной культурой. Его повести, рассказы, очерки и стихи публикуются на двух континентах: в литературной периодике Украины, России и США, включая такие журналы как «Знамя», «Нева», «Север», «Ренессанс» и другие.

Евгений Бухин — член «Клуба русских писателей» (Нью-Йорк), дважды лауреат газеты «Forward» (Нью-Йорк) за лучшие литературные публикации года.

Представленные автором книга повестей и рассказов «Записки бостонского таксиста» с мягким украинским юмором рисует разные стороны американской жизни, при этом многое в содержании «Записок…» перекликается с советским жизненным опытом автора, пронизано сюжетными и лирическими мотивами, связанными с реалиями незабываемого златоверхого Киева, милой сердцу Украины.

Участники библиотечной встречи услышали от писателя исповедальный рассказ о собственной жизни, о непростой судьбе «нового» американца, о том, как ему удается поддерживать творческие связи с Родиной, находить путь к сердцам российских и украинских читателей.

Прозвучали и лирические стихи автора, исполненные добрых чувств и веры в творческое предназначение человека, призванного оставаться самим собой, — по какую сторону океана не забросила бы его судьба.

Пресс-служба БУЛ

На фото: Библиотечная встреча с писателем Евгением Бухиным




Клуб «Родичі — Большая семья»

Наследуя творческие традиции

Клуб «Родичі — Большая семья», вот уже который год действующий при ГУК г. Москвы Библиотеке украинской литературы, начал осуществлять новый цикл тематических встреч «Представляем семьи украинских землячеств».

В Москве и в Подмосковье проживает немало семей, созданных выходцами с Украины, включая, конечно же, и смешанные, в которых от поколения к поколению передаются замечательные творческие традиции: есть в них и певцы, и художники, и литераторы… А еще — мастера художественного рукоделья: вышивка, плетение из лозы и соломки, писанкарство (раскрашивание пасхальных яиц) и т.д.

Зачастую мы и не догадываемся, что рядом с нами живут столь одаренные художественные натуры, не только свято хранящие духовное наследие предков, но и приумножающие его.

Вот Библиотека и предлагает творческим семьям, всем украинским землячествам Москвы «делиться огнём», шире знакомить со своим искусством не только земляков, но и широкие круги москвичей. Для этого БУЛ готова предоставить и концертный зал, и выставочное пространство для ваших экспозиций.

Первым в новом цикле стал проведенный 12 ноября творческий вечер семьи Анны Бакановой-Подурец (Кировоградское землячество) – лауреата всероссийского конкурса «Творча родина» («Творческая семья»).

Большой зал нашей Библиотеки едва смог вместить всех желающих, среди которых были и читатели Библиотеки, и друзья, знакомые героев встречи, учителя и воспитатели.

Свое творчество представили: бабушка — родившаяся в Кировоградской области поэтесса Анна Баканова-Подурец, ее рожденная уже в Средней Азии дочь — солистка (колоратурное сопрано) Юлия Арапова, внуки — коренные москвичи, исполнители народных украинских песен Олег и Катя Араповы.

Зримым воплощением значительной литературной составляющей в семейной духовной сокровищнице стала устроенная библиотекарями выставка книг члена Союза писателей Москвы, лауреата премии им. А.П. Чехова Анны Григорьевны Бакановой-Подурец, которую представил заместитель директора БУЛ В.Г. Крикуненко. В экспозиции — шесть поэтических сборников, видеоматериалы о творческой поездке семьи Бакановой-Подурец в Кировоградскую область, фотографии, отклики прессы.

Поэтесса представила стихи из своей новой книги «Я, как лист, упавший на траву…», рассказала о связях с родной украинской землёй, о том, как ей удалось привить любовь к украинскому искусству, народной песне сначала дочери — талантливой певице Юлии Араповой, а затем и внукам — ныне уже школьникам Олежке и Катеньке.

Истинным украшением концертной программы стало выступление Ю. Араповой, в репертуаре которой — и жемчужины украинского фольклора, и произведения украинской, русской, мировой музыкальной классики.

И особенно растрогали публику украинские шуточные и лирические песни в исполнении юных «соловейков» Олега и Кати Араповых. В них органически сочетаются милая детская непосредственностью и, очевидно, удавшееся не без помощи мамы и бабушки безукоризненное украинское произношение, глубокое прочтение музыкального материала.

Бурные аплодисменты, букетный «цветопад» венчали почти каждое выступление поэтессы, которая на правах старейшины, провела встречу, и ее достойных наследников-певцов.

С особым волнением принимала Анна Григорьевна цветы от Натальи Сергеевны Королевой, внучки великого конструктора, друга семьи нашей поэтессы.

Благодарность была выражена и замечательному продюсеру творческой семьи — зятю, мужу, отцу Дмитрию Арапову, со всей душой и щедро поддерживающего литературные и песенные традиции рода Бакановой-Подурец и Араповых.

Пресс-служба БУЛ

На фото: эпизоды творческой встречи в БУЛ
           
           
           



Представляем электронное издание избранных страниц альманаха "Библиотека украинской литературы". Посвящается 75-й годовщине со дня рождения выдающегося украинского поэта Миколы Винграновского. Загрузить (текст в формате "Word").



От Псла родного до берегов Святой Земли

Поэтический вечер с таким названим состоялся 15 октября в Литературной гостиной московской Библиотеки украинской литературы. Читатели и гости БУЛ тепло принимала поэтессу и художницу из далекого Израиля Аллу Липницкую. А перед этим ценители живописи из Москвы и Подмосковья могли полюбоваться ее замечательными картинами на персональной выставке в престижном зале Колоннада знаменитого музея-усадьбы «Архангельское», любители же изящной словесности встретились с поэтессой и находящимся в родстве с Аллой известным композитором Александром Журбиным на ее творческом вечере в Доме русского зарубежья.

Желание уже не первый раз гастролирующей в российской столице Аллы Липницкой провести литературную встречу и в Библиотеке украинской литературы объясняется просто: становление ее как писательницы и художницы проходило в украинском городе Сумы, где она родилась, и украинский язык, поэзия Тараса Шевченко, Леси Украинки, Олександра Олеся столь же близки ее сердцу, как и творчество любимых с юных лет Пушкина и Лермонтова, Мандельштама, Ахматовой... В Сумах Алла закончила школу и пединститут, а первыми ее литературными учителями были замечательный поэт Микола Данько и истинный аристократ духа, блестящий знаток античности Николай Филиппович Минаков, преподававший зарубежную литературу в стенах провинциального вуза на высочайшем, можно сказать, столичном уровне. Там, в милых ее сердцу Сумах, на берегах полюбившегося некогда Антону Чехову тихоструйного Псла, написаны первые девичьи стихи Аллы Липницкой и прочитаны столь взволновавшие ее душу лирические строки молодого тогда и рано ушедшего из жизни ее талантливого земляка Анатолия Семенюты:

Поезіє, моя геєно, моя пожежо в сто вогнів! О, як нестерпно, як шалено ти зайнялася у мені! О, як ти кутаєш яскраво мої світанки і світи, а я стою ще тільки скраю — мені ще страшно далі йти. Там, в глибині, там зорецвітно, сердець розбризкуючи жар, горять і Пушкін, і Уїтмен, і наш розтерзаний Кобзар! А я? Кому потрібна пісня — моя несміла тиха ця?.. Та я зайнявсь — назад вже пізно, тепер горіти — до кінця!

Тогда же, в середине шестидесятых, в тихих Сумах «загорались», чтобы воспылать любовью к поэзии так же — «до кінця» — один из самых самобытных поэтов Украины конца ХХ-начала ХХI века Володымыр Затулывитэр, чуткий к жизни и слову прозаик Юрий Царык, импульсивный и постоянно ищущий новые ритмы и образы для своих стихов Анатолий Грызун, талантливый, начинавший писать , как и Алла, на русском, поэт и переводчик Василий Чубур...

Каждый их них по-своему усвоил уроки литературных наставников — упомянутых Миколы Данька и Николая Филипповича Минакова. По-разному сложились их творческие судьбы, и, листая в московской украинской библиотеке книги своих земляков, не случайно фигурировавшие на ее вечере, Алла Липницкая словно совершила путешествие в молодость и не скрывала своих взволнованных чувств.

И выразила их прежде всего в своих стихах, наполненных огромным багажом пережитого, выстраданного, переосмысленного.

Об особом, неброском, однако же таком убедительном внутреннем драматизме ее отразивших самоё жизнь поэзии и живописи выразительно сказал поэт Владимир Цитович: «Переломным моментом в жизни и творчестве поэтессы стала трагическая смерть сына в 1988 году. Еще более интенсивной и яркой стала жизнь в снах. Зрительные образы, обычно связанные со сложными членениями пространства, переполняли теперь и сознание.

Вот уже пятнадцать лет Алла Липницкая живет в Израиле.

За это время ее стихи наполнились шорохом мириад песчинок пустыни, пропитались терпкой солью Мертвого моря. Ее картины стали более насыщенными и горячими по цвету, их пространство часто пронизано множеством живых светоносных нитей –капилляров. Ее неизменное изумление перед чудом жизни, любовь ко всему живущему стали еще более зрелыми и мудрыми.

На смену романтическому «Что это было?!» приходит: «Суть вещей видна до дна».

Мне показалась удивительной близость многих лучших стихов Аллы Липницкой, написанных вдали от родины, ладному музыкальному строю и слегка простонародному философизму украинских неоклассиков. Откуда это у Вас? — спросил поэтессу, которая (так мне думалось) все же пооторвалась от родных корней.

И в ответе ее услышалось, что нет, это никакие не подражания — это ее собственные струны звучат — до боли, до стона натянутые между берегами Святой Земли и оставленной ею Украины.

И речь идет не только о ностальгии, которую иные выставляют напоказ.

Алла Липницкая по-настоящему полюбила землю далеких предков своей мамы-сумчанки Бебы Исааковны, в девичестве Журбиной. Много на своем веку повидавшая и перестрадавшая, Алла Липницкая сегодня — по-настоящему счастливый человек и художник. И очевидно, что счастье это — в творчестве. Плодами которого она щедро делиться с другими людьми. В Израиле. В Украине. В России. Она видит себя гонцом-посланцем в духовном общении этих трех близких для нее стран. И ее творческий вечер в Библиотеке украинской литературы, как и состоявшиеся накануне выставка в музее-усадьбе «Архангельское», литературная встреча в Доме русского зарубежья, был убедительной демонстрацией такой миссии.

Звучали стихи, в которых легко угадывались украинские, израильские, русские мотивы, на экране возникали яркие образы картин, напоминающих то о слобожанских просторах над родным с детства Пслом, то о буйстве почти тропических красок, жгучем солнце Иудеи, о густо-тяжелых знойных водах Мертвого моря, а то и — подобных переплетенью лиан линиях цветастых иероглифов (японской живописью Алла увлекается еще со времени работы в отделе искусств Дальнего Востока Сумского художественного музея)...

Добрых три часа путешествовали участники библиотечной встречи в удивительных мирах поэтессы и художницы, открывая для себя поистине волшебную силу искусства. Приобщиться же к этим мирам отныне имеет возможность каждый читатель нашей Библиотеки, фонд которой пополнился подаренными автором книгами — «Если бы облака были бессмертны», «И свет у каждого лиц», «Одна любовь, прозрачная до дна», «Шамронская тетрадь».

А с собой в Израиль растроганная гостья БУЛ увезла с благодарностью принятый дар — переводы своих стихов на украинский язык, который Алла Липницкая, оказывается, прекрасно помнит, как и песни, навсегда запавшие ей в душу над родным Пслом...

Виталий Крикуненко,
ведущий Литературной гостиной БУЛ

На фото: во время творческого вечера Аллы Липницкой в БУЛ
               

Алла ЛІПНИЦЬКА ХУТІР ХОМИНЕ Лелечий силует на колесі в гнізді Я в небесах вечірніх надивляю. Під гору вуличка — аж ген до небокраю, Либонь, прямує просто до звізди. Черемхи квіт бентежить і п`янить Передчуттям бузкового пахтіння. Й принишкла мука завтрашня нестримна, Й біль учорашній в серці моїм спить. Грунти такі — до кісточки на дні Землі живої нестрашні скелети — Перед очима все. Як поостанні дні Літневі, що зів`януть, мов букети. ПУСТЕЛЯ І МОРЕ За поворотом, бескиддям, де рінь Зблискує, мов груденята наложниць, Леза мигтючі сонячних ножиць Вріжуть серпанку з тканини морів. Райське се море в палючій пустині, — Мальва розкітла в прозорій крижині, — Можна сказати і так. Бо інакше Як же означить хаос той і лад, Барви та глас, що сміється ним й плаче Горяний край, виростаючи з надр. Вохру, топаз, бірюзу, позолоту, Вод цих оливу, розсипчастість брил... В море ввійди і почутиш: це ж хтось то Пестує ноги за відсутністю риб. 19 травня 2009 (Мертве море) ЯПОНСЬКА МЕЛОДІЯ Мрій вістря світлі, як мечі, В росу студену умочить. Осіннє бездощів`я. Сухо Зумрить трагедія над вухом. Завіса листопаду впала — Й пречиста сцена знов постала Землі, де квітка у поклоні. Й любов б`є сивиною в скроні. Та я в метафори сховаю, Як на Шамроні тут ридаю, У плетиві перипетій... Любове, друга — не убий! Розтрощ нашестя із метафор У формі благородних амфор. Приклич те звичне і просте: Дерева. Сонце. І простори. Все ті ж, та скорені вже, гори. О Боже, ти мене почуй: Дай жити ще настріч мечу. 2 грудня 2010 Переклав з російської Віталій Крикуненко


Ах, лето - Поэтические сезоны в БУЛ. ( загрузить)

Конисский. ( загрузить)

Щурат. ( загрузить)

Виктор ЛОГАЧЕВ. ( загрузить)

София БУНЯК. ( загрузить)

Харьковское землячество. ( загрузить)

120 лет со дня рождения Б.Л. Пастернака

ТРОИЦА: ПАСТЕРНАК, «МАРИЯ», ШЕВЧЕНКО

Как известно, Борис Пастернак много переводил, и понятно, что круг переводимых им авторов был для него не случаен. Лирика Рильке и Верлена, Петефи и Тагора, стихи Тициана Табидзе и Николая Бараташвили, трагедии Шекспира, «Фауст» Гете, «Мария Стюарт» Шиллера... — все это не просто пожизненные объекты его любви и поклонения, но и своего рода вошедшие в его творческий мир вехи, в какой-то степени определяющие, как писал А. Евгеньев в "Литературном обозрении", и «его собственный, творческий путь, потому что Пастернак, одержимый любовью к переводимым поэтам, сумел передать и читателю это великолепное творческое волнение». Не обошел он своим вниманием переводчика и украинскую литературу. На русском языке Борисом Леонидовичем Пастернаком воссозданы произведения Тараса Шевченко, Ивана Франко, Павла Тычины, Максима Рыльского. Поистине звездные имена украинской поэзии девятнадцатого и двадцатого веков.

И все же наиболее яркая работа Пастернака-переводчика украинской поэзии — его художественная интерпретация поэмы «Мария» Т.Г. Шевченко. Это произведение поэт-академик Максим Рыльский определил как вершину творчества Шевченко, стоящую в эпическом его наследии наряду с «Наймичкой», которую высоко ценил Лев Толстой. Здесь уместно вспомнить и об особом отношении к Толстому самого Пастернака, который еще в детстве испытал на себе влияние личности Льва Николаевича, бывавшего в семье поэта. И нам представляется не случайным его выбор для перевода произведения, в котором Шевченко по-своему, по-новому, к тому же в протестантском духе, осмысливает евангельскую легенду о рождении Христа.

К переводу поэмы Пастернак приступает осенью 1938 г., откликнувшись на предложение поучаствовать в подготовке нового корпуса русских переводов «Кобзаря» (известно, что одним из инициаторов такого издания был Максим Рыльский). К изданию, — писал М.Ф. Рыльский в «Литературной газете» ( 22 декабря 1944 г.) был привлечен широкий круг поэтов, среди них и Борис Пастернак, который «поначалу даже удивился, когда ему была предложена эта работа; Пастернаку казалось, что шевченковская поэтика слишком далека от его собственной, а в конце концов он дал чудеснейший перевод поэмы «Мария», показывающий не только мастерство переводчика, а и подлинную любовь его к переводимому произведению — любовь, которая является одним из необходимейших условий творческой удачи. Я сказал «творческий» и настаиваю на этом слове: поэтический перевод — поэтическое творчество»,— подчеркнул М.Ф. Рыльский.

25 декабря 1938 года Борис Леонидович читал перевод «Марии» на творческом декаднике секции поэтов и вскоре опубликовал его в "Красной нови" (1939, N 2). Есть свидетельства, что Пастернак очень любил эту поэму, в народно-бытовом плане свободно трактующую темы жития Богородицы.

Как справедливо отмечал М.Ф. Рыльский в статье «Шевченко — поэт-новатор» (1964 г.), он со всей решительностью сводит мадонну и спасителя на эту грешную землю. Шевченковская «Мария», представшая в поэме земной богоматерью, — сестра по судьбе Катерины, Марины (в одноименной поэме), Наймички и других трагических героинь Шевченко, величайшего певца женской душевной чистоты, святости материнства. Вот примеры далеко не иконописного изображения Марии, ее сына и ее праведной жизни. Евангельская Мария у него «вовну білую пряде» (прядет белую шерсть) на праздничный бурнус для маленького Иисуса,

Або на берег поведе Козу з козяточком сердешним І попасти і напоїть, — а об Иисусе автор одобрительно говорит: Малий вже добре майстрував... В некоторых эпизодах читатель видит не древнюю Иудею, а современную поэту Украину, украинское село, где Дитяточко (т.е. Иисус) собі росло, З Івасем удовенком гралось...

где мать зарабатывает для ребенка «півкопи на буквар», лакомит его «свіженьким коржиком» (свежей лепешкой) и т.п. Такое, разумеется, не вполне каноническое, а глубоко личностное, опирающееся на собственный жизненный и духовный опыт художественное отображение евангелического сюжета в сочетании с высокой одухотворенностью и молитвенной приподнятостью тона позволяло автору вознести образ матери на высоту недостижимую и озарить ее ореолом уже не здешнего света, но от солнца иных миров. И эту миссию Кобзаря, кажется, с особой проникновенностью воспринял и прочувствовал, по-своему пережил, воссоздавая шевченковскую поэму «Мария» на русском языке, его переводчик — Борис Пастернак. Который, как известно, вскоре определит мировоззренческую атмосферу своего поистине выстраданного романа как «мое христианство». Несомненным для нас является то, что его работа над переводом «Марии» в известной степени шла параллельно с напряженными духовными поисками поэта в период, предшествующий написанию романа «Доктор Живаго», а в чем-то, возможно, их и стимулировала.

В этой связи заслуживает особого внимания и тот факт, что в 1947 году Борис Пастернак создает свою версию этого евангельского сюжета в стихотворении "Рождественская звезда".

Обращусь к интересному свидетельству, с которым автора впервые ознакомила лично общавшаяся с Б.Л. Пастернаком в пору его работы над переводами из Шевченко известный литературовед Евгения Кузьминична Дейч, а затем о том же прочитал в статье М. Рашковской «Борис Пастернак и Тарас Шевченко», опубликованной Институтом иудаики (Дух і літера, 2004). В недавнем поступлении в фонд писателя, радиожурналиста Ивана Спиридоновича Рахилло (1904-1979) в Российском Государственном Архиве литературы и искусства был обнаружен автограф Бориса Пастернака — заметка о Тарасе Шевченко, судя по всему подготовленная для выступления на радио. Датировка (март, 1946) на рукописи представляется вполне достоверной: именно в марте исполнялось 85 лет со дня смерти украинского классика. К сожалению, сегодня невозможно с уверенностью сказать, прозвучало ли это выступление в эфире. М. Рашковская приводит этот замечательный текст целиком.

«Я хочу сказать несколько слов о Тарасе Шевченко как переводчик. По важности, непосредственности действия на меня и удаче результата Шевченко следует для меня за Шекспиром и соперничает с Верленом. Вот с какими двумя великими силами сталкиваюсь я, соприкасаясь с ним. Из русских современников и последователей Пушкина никто не подхватывал с такою свободою Пушкинского стихийного развивающегося, стремительного, повествовательного стиха с его периодами, нагнетаниями, повторениями и внезапно обрывающимися концами. Этот дух четырехстопного ямба стал одной из основных мелодий Шевченки, такой же природной и непреодолимо первичной, как у самого Пушкина. Другой, дорогой для меня и редкостной особенностью Шевченки, отличающей его от современной ему русской поэзии и сближающей его с позднейшими ее явлениями при Владимире Соловьеве и Блоке, представляется глубина евангельской преемственности у Шевченки, которою он пользуется с драматической широтой Рембрандта, Тициана или какого-нибудь другого старого италианского мастера. Обстоятельства из жизни Христа и Марии, как они сохранены преданием, являются предметом повседневного и творческого переживания этого большого европейского поэта. Наиболее полно сказалась эта черта в лучшем из созданий «кобзаря» поэме «Мария», которую я однажды был счастлив перевести, но можно сказать, что у Шевченки нет ни одной строчки, которая не была бы овеяна тем же великим освобождающим духом. Очень часто у него образ молодой соблазненной и брошенной матери с ребенком на руках, в которой он неизменно видел образ Марии с младенцем. Такая невенчанная женщина с незаконным, как это тогда называлось, ребенком, была в старом обществе предметом гонения и безнаказанного глумления, одно из тех краеугольных попраний человеческого духа, от которого действительно нас освободила революция. Короткий и по краткости малоговорящий отрывок этого мотива в рамках доступного времени я и прочту сейчас».

Пастернак говорит здесь о своем переводе поэмы Шевченко «Мария»..

Обратим внимание на замечательное наблюдение Пастернака относительно того, что житие Христа и Марии — один из лейтмотивов в творчестве большого европейского поэта Тараса Шевченко. И разве случайно запечатленный Кобзарем «образ матери с ребенком на руках», в которой он неизменно прозревал «образ Марии с младенцем», снова привлекает к себе внимание Пастернака, взявшегося за перевод еще одного шевченковского шедевра — лирического стихотворения «У нашім раї на землі...»?

У нашім раї на землі
Нічого кращого немає,
Як тая мати молодая
З своїм дитяточком малим.
Буває, іноді дивлюся,
Дивуюсь дивом, і печаль
Охватить душу; стане жаль
Мені її, і зажурюся,
І перед нею помолюся,
Мов перед образом святим
Тієї матері святої,
Що в мир наш Бога принесла...

Великомученице? Села
Минаєш, плачучи, вночі.
І полем, степом ідучи
Свого ти сина закриваєш...

Разве эти, написанные еще в солдатской ссылке на Кос–Арале в первой половине 1849 г., то есть за десять лет до создания поэмы, молитвенные строки не предваряют высокий выстраданный пафос «Марии», конгениально воссозданной в русском звучании Борисом Пастернаком:

Все упование мое,
Пресветлая царица рая,
На милосердие твое —
Все упование мое,
Мать, на тебя я возлагаю.
Святая сила всех святых!
Пренепорочная, благая!
Молюсь, и плачу, и рыдаю:
Воззри, пречистая, на них,
И обделенных, и слепых
Рабов, и ниспошли им силу
Страдальца сына твоего —
Крест донести свой до могилы,
Не изнемогши от него.

Процитировав эти строки в упомянутой статье «Шевченко — поэт-новатор», Максим Рыльский усматривает в них и отзвуки глубокой, воспитанной с юных лет веры, «которую отрицать нет надобности», а вместе с тем, проницательно утверждает академик, внимательный читатель «Марии» увидит, что это — земная повесть о земных людях, их радостях и их страданиях.

О, свет ты наш незаходимый!
О ты, пречистая в женах!
Благоуханный крин долины!
В каких полях, в каких лесах,
В расселине какого яра
Ты можешь спрятаться от жара
Огнепалящего того,
Что сердце без огня растопит
И без воды зальет, затопит
Твое святое существо?
Где скроешься от доли слезной?
Нигде! Огонь прорвался — поздно!
Разбушевался он, и вот
Напрасно сила пропадет.
Дойдет до крови, до кости
Огонь тот лютый, негасимый,
И, недобитая, за сыном
Должна ты будешь перейти
Огонь геенский...

Разве не созвучны были эти поистине пламенные шевченковские строфы чувствам и мыслям самого Пастернака, увидевшего и ощутившего на себе в конце тридцатых, а затем и в последующие годы «огонь геенский» сталинского террора, убедившегося в ненапрасности трагического своего пророчества, высказанного еще в 1928 г., в финале «Высокой болезни», посвященном Ленину: «Предвестьем льгот приходит гений И гнетом мстит за свой уход».

Не это ли и определяет близость «Марии» тому внутренне раскрепощенному миропониманию Пастернака, которое он отчетливо определял как «мое христианство», в полной мере раскрывшееся на страницах романа «Доктор Живаго» и, в частности, в помещенных здесь стихотворениях, ряд которых, созданные на евангелические мотивы, тематически и идейно перекликаются с содержанием переведенной им поэмы Тараса Шевченко. Такова, в частности, пастернаковская «Рождественская звезда», которая то

Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала ...
то
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне..
то.
... возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.

А теперь вернемся к тексту шевченковской «Марии». Здесь тоже видим и «степь», и «хутор», и «пруд», и разгорающуюся звезду — «горящую метлу с востока», «метлу косматую».

Так вот, иная мать, смотри,
Что Ироды творят цари!
Мария и не хоронилась
С своим младенцем. Слава вам,
Убогим людям, пастухам,
Что сберегли Ее и скрыли
И нам Спасителя спасли
От Ирода! Что накормили
И, напоив, не поскупились
Ей дойную ослицу дать,
Хотя и горемыки сами;
И с Сыном молодую Мать
Пустились ночью провожать
Кружными тайными путями
На шлях Мемфисский. А метла,
Метла горящая светила
Всю ночь, как солнце, и плыла
Перед ослицей, что несла
В Египет кроткую Марию
И нарожденного Мессию.

Трудно, таким образом, не согласится с наблюдением М. Рашковской, утверждающей, что «горящая Метла» из поэмы «Мария»— звезда Рождества, станет в скором времени, спустя девять лет, темой поэтического шедевра Пастернака — стихотворения «Рождественская звезда» (1947 г.). Но еще более важным, на наш взгляд, является то, что «огонь тот лютый, негасимый», через который надлежит пройти героям поэмы в земной жизни, станет не просто «геенским», мучительным и убийственным, но также и очистительным, утверждающим свет души человеческой в вечности.

Возвращаясь к сохранившемуся в архиве тексту радиовыступления Пастернака, его комментатор справедливо отмечает, что написанный к случаю, текст этот с особой лапидарностью «выговаривает» некоторые важные мотивы жизни и творчества поэта в первые послевоенные годы, в начале работы над романом «Доктор Живаго».

Высказываясь о Шевченко, Пастернак вольно или невольно говорит и о себе самом, о понимании собственного пути в поэзии и культуре. При этом обращают на себя внимание следующие связанные между собой темы.

Тема первая — пушкинская. Слова о пушкинском «стихийно развивающемся» «повествовательном» ямбическом стихе имеют отношение не только к поэзии Пастернака (что очевидно), но и к его прозе. Именно как к прозе поэта, точной, ритмически организованной, образно и интеллектуально насыщенной. В ней Пастернак на свой лад повторяет и зрелый пушкинский путь.

Что же до восходящей к Пушкину традиции «развивающегося», «повествовательного» четырехстопного ямба традиции, общей для Шевченко и для Пастернака, — то примером этому может служить вышеприведенный фрагмент из поэмы, посвященный бегству в Египет. Возможно, именно этот отрывок, по мнению М. Рашковской, мог прочитать Пастернак радиослушателям.

Второе. Говоря о связи духовной проблематики шевченковской поэмы с произведениями Вл. Соловьева и Блока, Пастернак утверждает и собственную связь с исканиями лучших мыслителей и поэтов символистской эпохи, «серебряного века». То, что опять-таки вольно или невольно усвоено Пастернаком у Соловьева, который чуть ли не до 70-х годов XX века упоминался в советской печати только в разоблачительном ключе, — это идея неописуемой, вечно недосказанной, но и вечно стремящейся воплотить себя красоты в Божественном замысле о мире, о природе, о человеке, о человеческом творчестве. Красоты, в конечном счете, неотрывной от истины и добра и образующей основное содержание человеческой мысли и поэзии. Это — мир идей Юрия Живаго и стоящего за ним Пастернака.

Также неслучайно и упоминание Блока в связи с началом работы над романом, герои которого, «мальчики и девочки», начинают свой «полувековой обиход» под влиянием Блока, Владимира Соловьева, Льва Толстого. В эти послевоенные годы Пастернак сам был овеян великим освобождающим духом творчества и христианства.

Тема третья — понимание Пастернаком евангельских образов и смыслов, отмеченных им в поэзии Шевченко, как стержня всей европейской культуры. И это подтверждает переведенный Пастернаком насыщенный украинскими реалиями, связанный с традициями украинского духовного стиха поэтический апокриф о жизни Девы Марии. И, конечно же, не случайнаобмолвка Пастернака о трактовке Шевченко евангельской темы с широтой Рембрандта, Тициана или другого итальянского мастера. Не исключено, что утверждая так, Пастернак имел в виду и ипостась Шевченко-художника, академика гравюры. Но стоит вспомнить и то, что одним из первоначальных названий евангельского цикла романа было «Старые мастера».

И разве не об этом, по словам поэта, «освобождающем духе» европейской культуры — и его процитированная нами «Рождественская звезда»?

И, наконец, тесно связанная с евангельскими текстами четвертая тема выступления Пастернака о Шевченко: тема попранной, оскорбленной женственности, ставшая одной из важнейших тем европейской (а с нею и российской) духовности, культуры и истории. Здесь одна из стержневых идей, проходящих через все творчество самого Шевченко и русского поэта Пастернака: оскорбленное, растоптанное человеческое достоинство, и прежде всего, достоинство женщины — непреложная предпосылка исторических катаклизмов. Это сквозная тема в оригинальном творчестве Пастернака. М. Рашковская упоминает в этой связи и восьмую главу «Спекторского». Приводит и строки из последнего стихотворения книги «Второе рождение»:

И так как с малых детских лет
Я ранен женской долей,
И след поэта — только след
Ее путей, не боле...

Можно вспомнить и всю полноту эпизодов романа «Доктор Живаго», связанных с судьбой Ларисы Антиповой. Возвращаясь же к шевченковской поэме, мы видим, что Мария, укрепив дух апостолов во время Пятидесятницы и послав их проповедовать Слово Ее распятого Сына, умирает нищенкой в придорожной канаве.

Так, обнаруженный уже в двадцать первом веке совсем небольшой, однако же чрезвычайно емкий текст Пастернака о Тарасе Шевченко предстает концентрированным пособием для понимания самосознания и художественных и философских смыслов поэзии и прозы позднего Пастернака, для понимания всего комплекса его представлений об историчности человеческого духа и одновременно — о неподвластности духа «плену времени».

Однако, отметив не просто ситуационную, но и, так сказать, содержательную близость духовного мира переводчика с поэмой Шевченко, вернемся к непосредственному рассмотрению темы «Пастернак как переводчик украинской поэзии». Говоря о конгениальность перевода «Марии», мы, конечно же, солидаризуемся с высокими оценками этой работы со стороны таких авторитетов как Корней Чуковский и Максим Рыльский. «Борис Пастернак дал вдохновенный перевод его «Марии», свидетельствующий о страстном увлечении поэзией подлинника, — отмечает Корней Чуковский. Металлом зазвучали у него эти патетические ямбы Шевченко:

А после смерти чернецы
Тебя одели в багряницу
И золоченые венцы
Тебе дарили, как царице,
Прибили и твою к кресту
Поруганную простоту
И оплевали, и растлили,
А ты, как золото в горниле,
Такой же чистой, как была
В душе невольничьей взошла.

Если выхватить из этого перевода какую-нибудь отдельную строку и сравнить с соответствующей строкой шевченковского текста, — продолжает автор замечательной книги о мастерстве художественного перевода «Высокое искусство», откуда взяты эти строки, — то может оказаться, что между ними нет и отдаленного сходства, но в том-то и заключается драгоценная особенность таких переводов, что в них не отдельные строки, а вся совокупность строк являет собой наиточнейшее воспроизведение подлинника.

Если переведенный отрывок вы сопоставите с подлинником, то увидите, что хотя фразеология в нем совершенно иная, хотя и слова зачастую не те, но все же здесь нет ни одной отсебятины. Каждый образ, каждую мысль поэта Борис Пастернак воспроизвел с самой добросовестной тщательностью, но при этом он воспроизвел и дикцию этих стихов, о чем переводчики предыдущей эпохи считали излишним заботиться. И конечно, такие вдохновенные переводы гораздо точнее тех, потому что наряду со смыслом оригинала они передают и красоту его дикции.

Нетрудно было бы перевести весь этот отрывок буквально слово в слово, строка в строку, но тогда исчезла бы раньше всего та свободная речевая текучесть, без которой поэзия Шевченко превратилась бы в прозу».

Нельзя не согласиться со столь меткой, хотя и весьма общей, или скажем точнее, обобщенной оценкой. В подобном ключе характеризует перевод Пастернака и Максим Рыльский. И перевод «Марии» — не единственный успех Пастернака в работе с шевченковскими текстами. Кроме упомянутого уже стихотворения «У нашім раї...» следует назвать посвящение «А.О. Козачковському». Очевидно, работу над переводами этих стихотворений Б. Пастернак имел в виду, когда писал грузинскому поэту Симону Чиковани 9 сентября 1945 г.: «Совсем недавно... сделал две вещи из Шевченки... Из этого (из Бараташвили) нужно сделать русские стихи, как я делал из Шекспира, Шевченки, Верлена и других, так я понимаю свою задачу».

Нет сомнения, что именно это умение мастера «сделать» из переводимых им произведений «русские стихи», то есть максимально приблизить творения Кобзаря к русскому читателю, сделать их «созвучными» его восприятию («поэтический перевод должен звучать не как перевод, а как самостоятельное произведение») и имел в виду Максим Рыльский, когда сообщал в письме украинскому переводчику Г.П. Кочуру от 24 марта 1963 г.: «За Пастернаков перевод «У нашім раї» спасибо. Я только поверхностно взглянул, однако же он показался мне лучшим, нежели перевод Твардовского («Среди красот земного рая»). Так что, присылайте и другой перевод, я их пошлю в Ленинград моему соредактору Прокофьеву...» Увы, эти два перевода все еще недостаточно известны широкому читателю, так как они почти не включались в издаваемые массовыми тиражами книги Т.Г. Шевченко, что в советское время, начиная с конца 1950-х г.г. похоже, происходило и из-за нежелания московских и ленинградских издателей-перестраховщиков связываться с опальным автором «Доктора Живаго». Тем более ценны восхищенные и благодарные отзывы об этих переводах, самой личности Пастернака его украинских коллег.

Вот еще один не менее авторитетный отклик Дмитра Павлычко. Исходя из того, что «перевод как творческий акт — это медленное, многократное, вдумчивое чтение оригинала и воссоздание его иными языковыми средствами» и что «при переводе взрыхливается, а иногда и разрушается почва поэзии, чернозем сменяется менее плодородными, глинистыми породами», поэт стремится компенсировать это взрыхление и разрушение скрепляющей силой собственного таланта, стремится в новой этно-культурной атмосфере и новой одежде оставить поэзию поэзией, а не бледной тенью оригинала. Оценивая перевод поэмы Т.Г. Шевченко «Мария», осуществленный Б. Пастернаком, Дмитро Павлычко считает, что «гениальное Шевченковское озарение было не просто изучено, но и выстрадано русским поэтом. Б. Пастернак вложил в перевод «Марии» не только шевченковскую, но и собственную боль за тех матерей, трагедия которых состоит в том, что они рождают спасителей, одержимых справедливостью апостолов завтрашнего дня». И все же, солидаризуясь с высокими и даже несколько пафосными оценками работы переводчика «Марии» на русский язык, попробуем хотя бы вкратце охарактеризовать ее сугубо профессиональные особенности, отметив как достоинства, так и некоторые, обозначившиеся в ходе изучения этой темы проблемные вопросы.

Пастернак избежал соблазна облечь язык перевода в сугубо национальные, специфически национальные одежды... И если переводчики типа Мея старательно «русифицировали» в своих переводах Шевченко, обильно уснащая их всяческими «аль», «мать сыра земля», «девица-красавица» и др., а другие сдабривали русский текст ничем не оправданными украинизмами — «дивчина», «батько» и др., то у Пастернака видим гармонию... Хотя и тут не без издержек — восточное одеяние «бурнус» у переводчика почему-то превращается в украинскую «свиту»... Впрочем, это и дань украинскому колориту поэмы, в который ее окрасил сам Шевченко: у него и библейское Тивериадское море (озеро) описано как «став» (у Пастернака — это тоже не море и не озеро, а «пруд»), есть там и «хутор», и, как на украинской народной картинке, «верба» над Нилом, и «Йосип сина забавляв, на призьбі сидя...», точь в точь как в украинском селе (у Пастернака — просто «Иосиф сына забавлял») Шевченковское «хата» — жилище Марии и Иосифа Пастернак передает в одном случае русским словом «изба», в другом — оставляет, как в оригинале, — «хата». На первый взгляд, эта стилистико-языковая двойственность может показаться непоследовательностью, излишней данью этнографизму или «русифицированием» (в случае с «избой»). Однако все становится на свои места, если уяснить логику пастернаковского словоупотребления, мотивированную в известном смысле даже топографически: ведь Иосиф «в избе ремни размял и пару добрых сплел сандалий...» будучи на чужбине, в Египте, а дойдя до дому, в родную Палестину, герои поэмы видят там уже не избу, а именно свою «хату» в тенистой роще.

Обращает на себя внимание, что в разных изданиях «Кобзаря» перевод «Марии» в ряде моментов имеет существенные различия. Некоторые источники указывают на то, что в 1954 г. перевод исправил сам Б. Пастернак, и в этой связи имеет смысл рассмотреть упомянутые расхождения в тексте пастернаковского перевода «Марии», проявившиеся в различных его изданиях. Так, в послевоенном «Кобзаре» (Гослитиздат,1947 г., редактор-составитель А. Дейч) шевченковские строки «Хітон полатаний додолу Тихенько зсунувся...» переведены с явно «русифицированным» акцентом: «...наземь невзначай упала Заплатанная епанча», а вот уже в издании «Библиотеки поэта» 1964 г. — вполне корректный по отношению к оригиналу вариант: «...край заплатанный хитона Спустился с юного плеча».

Еще примеры доводки перевода «до кондиции». В оригинале читаем:

Де ти сховаєшся? Нігде!
Огонь заклюнувся вже, годі!
Уже розжеврівся. І шкода,
Даремне сила пропаде...
В варианте 1947 г.:
Где скроешься от доли слезной?
Нигде! Огонь прорвался, — поздно!
Разбушевался, и, увы.
Уж не сносить тебе, родимой,
Своей несчастной головы...
В исправленной редакции (в серии «Библиотека поэта»):
Где скроешься от доли слезной?
Нигде! Огонь прорвался, — поздно!
Разбушевался он, и вот
Напрасно сила пропадет...

Конечно, последний вариант перевода более соответствует оригиналу. Хотя «огонь заклюнувся» и «уже розжеврівся» — далеко не то же самое, что «прорвался» и «разбушевался». В переводе передана лишь динамика действия, но отнюдь не его образное воплощение, с тонкими шевченковскими ньюансами.

Наглядно представить, как переводчику приходилось то отдаляться (вспомним совет Н.В. Гоголя: отойти, чтобы приблизиться!) от оригинала, то снова приближаться к нему, позволяет следующий пример. У Шевченко:

Отож вони собі ідуть.
Несе з торбиною на плечах
Нову коновочку старий.
Спродать би то та молодій
Купить хустиночку до речі,
Та й за повінчання оддать.

В первом варианте перевода читаем:

И вот они в пути шагают.
Старик с котомкой на плечах
Несет на рынок чан дощатый,
Продать бы чан, да молодой
Платочек поднести цветной
И за венчанье справить плату.

Неожиданное появление в переводе «чана дощатого» можно объяснить понятным желанием переводчика связать ношу Иосифа, с которой тот отправился на торг, с его столярным, плотницким ремеслом. И все же «коновочка» — не чан и не ночвы, а «кружка деревянная или металлическая» («Словник української мови» Б. Грінченка), отсюда — возвращение к первоначальному значению этого слова в новой редакции перевода, где читаем уже, что «старик...идет продать на рынке кружку». Правда, иначе выглядят и три последние строки:

...и свадебный платок цветной
Купить в подарок молодой
И за венчанье дать полушку.

Немало различий видим в вариантах описания заключительных эпизодов поэмы, показывающих Христа перед его распятием.

...Його любили
Святиє діточки. Слідком
За ним по улицях ходили,
А іноді й на Єлеон
До його бігали малії.
Отож прибігли. «О святії!
Пренепорочниє!» — сказав,
Як узрів діток. Привітав
І цілував благословляя,
Погрався з ними, мов маленькй,
Надів бурнус. І веселенький
З своїми дітками пішов
В Єрусалим на слово нове,
Поніс лукамив правди слово!

В «Кобзаре» (1947 г.) под редакцией А. Дейча этот фрагмент перевода выглядит так:

Его любила детвора
И с ним по улицам с утра
Толпой ходила до заката.
Сбегались и на Елеон
И, как сейчас, теснились с краю.
«Святые!» — тихо молви о,
Привстав навстречу этой стае,
И подошел, благословляя,
И с ними сел, как встарь, играть,
В ребенка превратясь опять.
Потом, повеселев душой,
Спустился с малолетней братьей
На проповедь в Ерусалим
Спасенье возвещать глухим.

И вот — новая редакция, существенные исправления в которой начинаются после первых четырех строк:

...Вот и сейчас пришли резвиться.
«Святые!» — тихо молвил он,
Навстречу встав их веренице,
И подошел, благослови,
И с ними сел, как встарь, играть,
В ребенка превратясь опять.
Потом, повеселев душой,
Спустился с ними на закате
На проповедь в Ерусалим
Спасенье возвещать глухим.

Подобные примеры можно множить, и они, как нам представляется, наглядно показывают, как переводчик, возможно, не без участия редакторов искал наиболее адекватные соответствия духу оригинала. Говорить об участии редакторов нас побуждает высказанное в беседе с автором свидетельство Евгении Кузьминичны Дейч о том, что сам Б.Л. Пастернак выражал явное неудовольствие грубым вмешательством в его тексты редактировавшего перевод Николая Брауна.

Разумеется, без тщательной текстологической экспертизы издательских рукописей и соответствующих правок о мере такого вмешательства сейчас говорить трудно, однако, как нам представляется такое исследование могло бы существенно прояснить и дополнить наши представления о творческой лаборатории Пастернака — переводчика с украинского. Думается, что при должном редакторском содействии текст перевода был бы избавлен от встречающихся в нем досадных неточностей и неувязок. Так, удивляет, что в разных изданиях пастернаковского перевода «Марии» тасуются три противоречащих одна другой редакции следующего фрагмента:

Вот Мария
Холодочком
До сходу сонця провела
До самої Тіверіади
Благовістителя. І рада,
Радісінька собі прийшла
Додому...

Наиболее близким к этому оригиналу оказался перевод, опубликованный в издании «Кобзаря» под редакцией А. Дейча (1947 г.):

Благовестителя в свой срок
Свела на пруд ночною тишью
И двинулась домой, не слыша
От счастья под собою ног...

А вот как выглядит тот же отрывок поэмы в издании «Библиотеки поэта» (1964 г.), редакцию переводов для которого осуществили Н. Браун и А. Прокофьев:

С благовестителем часок
Прошли втроем (!? — В.К.) ночною тишью
И двинулись домой, не слыша
От счастья под собою ног.

Впрочем, такая явная несуразица, похоже, была замечена, и в последующих русских изданиях произведений Т.Г. Шевченко («Избранные сочинения» в Библиотеке классики издательства «Художественная литература», 1987 г.) мы читаем уже слегка исправленный вариант:

С благовестителем часок
Прошли вдвоем ночною тишью
И двинулись домой, не слыша
От счастья под собою ног.

Как легко заметить, сравнивая все три варианта с текстом оригинала, именно перевод из издания «Кобзаря» под редакцией А. Дейча является наиболее точным. И, разумеется, не переводчику, а редакторам по непонятным причинам стало «двоится» и даже «троится».

А первоначальную причину столь странного буквально арифметического несовпадения смыслов следует искать в украинских изданиях «Кобзаря». Дело в том, что глубокий знаток украинской литературы Александр Исифович Дейч был осведомлен о двух шевченковских редакциях приведенного отрывка «Марии», и вполне оправданно избрал последнюю их них, зафиксированную в рукописной «Більшій книжці» Т.Г. Шевченко, по которой сверялся текст «Марии» при подготовке знаменитого издания «Кобзаря» под редакцией В. Доманицкого (Санкт-Петербург, 1907 г.). Другие же московские и ленинградские редакторы слепо доверились другой, более ранней, редакции данного отрывка, которая также имеет место в современных украинских изданиях «Кобзаря», хотя логическая ее необоснованность кажется нам очевидной:

Холодочком
До сходу сонця провели
До самої Тіверіади
Благовістителя. І раді,
Радісінькі собі прийшли
Додому...

Форма множественного числа здесь явно неуместна: ведь из текста поэмы однозначно следует: Мария провожала апостола одна! И, надо думать, именно глубокая текстологическая осведомленность редактора-составителя А. Дейча помогла избежать ошибки в подготовленном им издании, и которая, увы, поныне гуляет не только в российских, но и в украинских изданиях «Кобзаря». Думается, что сейчас, накануне близящегося 200-летия со дня рождения Т.Г. Шевченко, текстологам и издателям самое время поработать над устранением подобных недоразумений, все еще встречающихся в публикациях наследия Кобзаря, особенно в русских переводах. Если же говорить о рассматриваемом нами тексте поэмы «Мария», то к сказанному следует добавить и досадный случай межъязыковой омонимии, проявившейся в переводе ложно понятого украинского слова «вовна» (шерсть), которое переводчик передал как «волна». В результате шевченковские строки:

А та стоїть собі під тином
Та вовну білую пряде
На той бурнус йому святешний...
переведены как:
А та стоит себе под тыном
И белую волну прядет
Ему на свитку к именинам...

Думается, что шевченковское исторически и этнографически точное: «Ходімо в кущу, опочий, та повечеряємо вкупі...» — в русском переводе «Пойдем в беседку; пообедай...» также звучит неубедительно: ведь «куща» — слово из библейского лексикона и означает шатер, палатку; «беседка», как и пришедшее из французского «палисад» — выглядят здесь все же чужеродно и странновато. Так же странно, что и столь усердствовавшие, как оказывается, нередко вопреки воле переводчика, редакторы ведущих советских издательств, «проморгали» столь очевидные и легко исправимые недочеты.

Впрочем, повторим, исследовать историю публикаций пастернаковского перевода «Марии», включая редакторское вмешательство в его текст, еще предстоит.

Возможно, наше скромное изыскание послужит этому стимулом.

Виталий Крикуненко

23.02.2010

Переделкино-Внуково

К 100-летию со дня рождения

Жыл-был Антоныч - майский жук на вишне...

Вот уже в течение тридцати лет имя Богдана-Игоря Антоныча символизирует поистине культовое явление в украинской поэзии. Изданный в Киеве в 1967 г., после тридцатилетнего замалчивания его произведений томик «Пісня про незнищенність матерії» (предыдущие пять книг этого поэта выходили только в досоветской Западной Украине) стал поистине знаковым событием. Стихи умершего в 1937 году двадцативосьмилетнего Б.-.И Антоныча зазвучали вполне по-современному, органично вписываясь в контекст иной поэтической эпохи, означенной именами шестидесятников — Миколы Винграновского и Лины Костенко, Бориса Олийныка и Ивана Драча... Столь же востребованной остается его лирика среди поклонников украинской поэзии и в наступившем ХXI веке. Феномен удивительной судьбы этого безвременно ушедшего из жизни поэта (всего семь лет продолжалась его активная литературная деятельность, но за это короткое время он достиг в своем творчестве того уровня, к которому другие тянутся десятилетиями) стал предметом многочисленных исследований, научных симпозиумов и конференций. Небезынтересно, что изучению творческой биографии Антоныча посвятил свою кандидатскую диссертацию один из лидеров современного украинского литавангарда поэт и прозаик Юрий Андрухович.

Родился Б.-И. Антоныч 5 октября 1909 г. в с. Новица Горлицкого повета (Австро-Венгрия, затем Польша) и, как и его отец — сельский священник, был по своему происхождению лемко — представителем украинской этнической группы, обладавшей самобытным фольклором, богатым архаическими элементам и консервацией древних, еще общесловянских языковых пережитков (вот откуда, в частности, и столь явственные языческие мотивы в его стихах!). Сельская среда, природа карпатских предгорий, обычаи лемков — все это способствовало развитию чуткой художественной натуры будущего поэта, успешно закончившего польскую гимназию в городе Сянок. Кстати, именно здесь Богдан-Игорь, с детства находившийся исключительно в лемковской диалектной языковой стихии, начал серьезно изучать украинский литературный язык (благо, этот предмет в польской гимназии для украинцев преподавался), к той же гимназической поре относится и начало его поэтического творчества. С 1928 года Антоныч — студент Львовского университета, где изучал славистику, занимался в кружке украинистики, и украинским языком овладел настолько, что многие принимали его за выходца из центральной Украины, а потом с удивлением спрашивали: «Как, вы — лемко?!».

Б.-И.Антоныч закончил университет уже достаточно известным литератором. В 1931 году вышел первый сборник его стихотворений «Приветствие жизни», со временем еще два: «Три перстня» (1934) и «Книга Льва» (1936). Смерть настигла поэта на самом взлете его таланта. Уже после кончины Антоныча увидели свет его книги «Зеленое евангелие» и «Ротации» (обе в 1938).

Поэзия Богдана-Игоря Антоныча переведена на многие европейские языки, его книги сегодня изданы на английском, немецком, польском, словацком, чешском, румынском... Будучи глубоко укорененными в украинской традиции, обладая густым лемковским колоритом, его стихи привлекают общечеловеческим содержанием, глубиной поэтической концепции, утверждающей единство мира, космоса, природы и человека. Интересны переклички Антоныча с другими яркими поэтами минувшего века. Замечено немало роднящего его с Лоркой. Если испанский поэт черпает вдохновение из андалусийского ориентализма, то Антоныч — в лемковской фольклорной стихии с ее реликтовым язычеством. Особенно много общего мы находим, сравнивая антонычевы «Три перстня» с «Цыганским романсеро» испанского поэта, в частности, «Романсом о луне», где луна — также вестник судьбы, знак смерти. Впечатляют и тематические аналогии в поэтическом видении земли, замеченные в поэзии русского Велимира Хлебникова, поляка Ежи Гарасимовича и Богдана-Игоря Антоныча. И хотя трудно говорить о прямых влияниях, можно утверждать, что всех их объединят стремление вернуть поэтический язык к первоначальным славянским истокам.

Пусть и с опозданием, стихи поэта, который «...жил на вишнях тех, что их воспел Шевченко», приходят к российскому читателю. Первоокрывателем Антоныча на русском языке был незабываемый Николай Котенко, столь много сделавший для ознакомления россиян с украинской поэзией, мечтавший об издании большой книги лемковского соловья в Москве. Увидели свет и творческие переложения его младшего коллеги Андрея Пустогарова. Накануне столетнего юбилея поэта Библиотека украинской литературы в Москве совместно с Международным сообществом союзов писателей объявили конкурс новых переводов стихотворений украинского классика на русский язык. Надеемся, что эта публикация придаст ему дополнительный стимул. Для всех желающих участвовать в конкурсе сообщаем телефон Библиотеки украинской литературы, где можно ознакомиться с книгами Богдана-Игоря Антоныча, взять для переводческой работы его тексты: 631-40-95.

Виталий Крикуненко

Богдан-Игорь АНТОНЫЧ

Рождество

Родился Младенец в санях
в лемковском местечке Дукле.
Лемки с гор пришли в крисанях*,
Возложили месяц круглый.

Ночь беснуется и стонет,
воет вьюга вокруг стрех.
У Марии на ладони
месяц — золотой орех.

*Крисаня — разновидность шляпы у лемков

Село

Коровы кланяются солнцу,
что всходит, пламенея маком.
В даль тополя, как богомольцы,
идут и тают по-над шляхом.

Двурогий месяц выпрягают.
Воз конопляным устлан небом.
Льняная ткется даль без края,
в прозрачной дымке леса гребень.

Кудрявит легкий вихрь калину.
Кудель, и певень, и колыска.
Вливается день в долину,
как молоко парное в миску.

Из цикла «Витражи и пейзажи»

1. Осень

Дозревают краснобоко длинны дни, как яры яблоки,
сыплет листья с лип,
слышен воза скрип,
возле леса вольно льется возглас зяблика.

Прокалилась солнцепеком неба палуба,
вот отары в отаве
ищут хладу тумане,
В яслях яра ясный сокол ярит ястреба.

Пьяно пиано на пианино трав
ветер сыграл.
Спеют дни все ненастней, короче,
поет за полночь кочет

и
ости, осокори,
рой ос ,
и ось — с колес!—
осень
ужо
о
осень
сень
ень.

Вишни

Жил-был Антоныч — майский жук на вишнях
на вишнях тех, что их восславил сам Шевченко.
Моя страна, звезда зеленая, библейная и пышная,
цветастая отчизна вишни с соловейком!

Где вечера евангельские и рассветы,
где небо солнцем привалило села белые,
растут все те же вишни и раскипевшим цветом,
как при Шевченко, поят песню хмелем.

К существам с зеленой звезды

Законы «биоса» для всех одни и те ж:
рождение, страдания и смерть.
Что похоронный увезет кортеж,
травой взрастет, чтоб дальше зеленеть.

Лисицы, львята, ласточки и люди,
звезды зеленой черви, корни, листья, —
один закон материи нас судит,
записанный навеки в небе мглистом.

Я понимаю вас, все звери и растенья,
я слышу, как шумят кометы и корни трав скользят.
Антоныч сам зверек, печальный и кудрявый.

Из зеленых мыслей одного лиса*

*Эти необыкновенной поэтической силы и красоты отрывки выбраны из тетрадей Антоныча. Таких «заготовочных» записей он оставил немало, и использовал затем в своих стихотворениях. И хотя это только фрагменты, некоторые из них таят в одной строке целую тему. Название подборки принадлежит Антонычу.

Я не подросток, я растение,
а временами листик малый.
Двенадцать девочек пело: ой расстилайся, крещатый барвинок,
и веретеном в реке солнце кружилось зеленое…

Написана единственная истина: расти!

Живу, терплю, умру, как все зверята.

Зверьки и звезды, люди и растения —
у всех одна праматерь,
природа вечная и неизбывная,
хотя уносит время все на своих крыльях…

Две в черепе моем гадюки брачное ложе свили …
Неужто же? Неужто мы любимая, не вечно будем жить?
И где та грань, что отделит огонь от пепла?
Лежит на дрогах ночи похоронных день усопший…

Баллада эта родилась внезапно, как месяца кровавого ухмылка из-за туч.
И рыбы моря молятся на рыб из зодиаков.

Молитва утра до звезды последней…

Врастает тишь кореньям в глину ночи…

Пять крыл звезды и смыслов пять в телесности людской,
и ложе спящих — челн мечтаний и трагедий.

…и мелом звезд крошащихся начертит знак судьба.

Молитвенно сомкнет ладони звезд…
Пахучесть выползает из цветка, будто из раковины слизень …

И ночь подковы звезд в ладони сказки ронит.

О юная печаль, о радость стройная!

Сестра Антоныча — лисица…

К Тебе, Отчизна — вечная земля,
ведут все троки, все шляхи-дороги.

Перевел Виталий КРИКУНЕНКО

Маленькое эхо большой выставки

Своеобразным эхом недавно завершившейся Московской Международной книжной выставки-ярмарки, где были представлены и издания Библиотеки украинской литературы, явилась устроенная 9 сентября в Литературной гостиной БУЛ презентация книг, подаренных нашим читателям украинскими участниками ММКВЯ-2009, а также замечательного романа Карины Аручеан «Полководец Соня, или В поисках Земли Обетованной».

Автор этого произведения, вызвавшего немалый интерес посетителей ММКВЯ — участник открывшегося при БУЛ клуба-студии «Слово», и, как справедливо отметил выступивший на презентации литературный критик Михаил Ромм, и это посвященное ее книге библиотечное мероприятие проходит в рамках названного клуба. Хотя, разумеется, по сути своей творческая встреча в переполненном зале выходила далеко за «рамки» сугубо литературного разбора, студийного разговора, затрагивая многие жгучие вопросы нашего бытия. Что и естественно, ведь «такой попытки все собрать, все объять и все объяснить еще не было в современной русской прозе…», — отметил, характеризуя роман, известный литературовед Лев Аннинский. Выступившие в ходе обсуждения Галина Волина, Катарина Мурадян, Полина Ким, Евгения Озерова и другие отмечали, что роман Карины Аручеан — не только притча, но и своеобразная энциклопедия советской и российской жизни почти целого века. Несомненная автобиографическая основа, где наших читателей привлекут и украинские адреса и мотивы, делает произведение еще более достоверным и насыщенным сочными деталями быта на фоне правдиво воссозданных исторических реалий. Вместе с героиней мы не только переживаем все, что пережила страна за это время, но и пытаемся осмыслить глубинную суть событий. И некая присущая роману коллажность, а подчас и публицистичность не снижают его художественных достоинств, а, наоборот, делают его по особому личностным (ведь автор — журналистка, она же — писатель-летописец, «впитавшая» в себя эпоху), убедительней, проникновенней: ведь во всем этом пульсирует нерв живого бытия, недавней нашей истории и самой современности.

Хорошим лирическим камертоном к обсуждению, настраивавшим участников на искренний, взволнованный разговор, явилось выступление барда Сергея Светлова, исполнившего под гитару замечательные песни собственного сочинения. Приятно отметить, что встреча в БУЛ вызвала скорый и благожелательный отклик со стороны СМИ.

Виталий Крикуненко, ведущий литературной гостиной БУЛ


Начало страницы

© Библиотека украинской литературы, 1995-2011.